Ключарь Апокалипсиса

Думается, не будет преувеличением утверждение, что без авторитета святого отца Иринея Лионского Апокалипсис не вошел бы в корпус канонических книг Нового Завета. Известно, с каким трудом Откровение завоевывало себе место в Священном Писании. Весьма сомнительно, что Апокалипсису для утверждения в корпусе новозаветных книг хватило бы лишь решимости Запада Церкви: Востоку Церкви нужен был свидетель, достоинство которого не могло быть оспорено. Таким свидетелем стал св. Ириней Лионский.

Известный православный патролог Николай Иванович Сагарда так писал о значении святого епископа Лионского для Церкви: «…Как богослов св. Ириней превосходит всех предшествовавших ему писателей послеапостольского времени в яркости и отчетливости мыслей и в ясности изложения. Ему дано было овладеть сокровищем христианского знания в его чистом виде и постигнуть его в живой связи как „тело истины“. Он первый представил цельное воззрение на отношение между Богом и миром, раскрытое из собственных принципов христианской веры, и установил основные начала церковного богословия, которые в существенном остаются неизменными на все последующие времена. Изложенное в его произведениях учение и сообщаемые здесь сведения, – продолжает Сагарда, – получают особенно важное значение ввиду чрезвычайно характерных и исключительных особенностей его личных отношений и обстоятельств его жизни: он – последний ученик непосредственных учеников Господа; в Малой Азии через св. Поликарпа и других пресвитеров, учеников апостолов, он слышит живой апостольский голос и воспринимает дух апостольского учения; как пресвитер и епископ на противоположном конце христианского мира – в Лионе – он связывает Восток и Запад; он вступает в личное и письменное общение со многими Церквами и, в особенности, с римской Церковью; от начала до конца своего общественного служения он принимает самое деятельное участие в жизни вселенской Церкви. Трудно представить более благоприятные условия для того, чтобы узнать истину относительно веры Церкви, и потому св. Ириней является классическим свидетелем о церковном учении, церковном Предании и церковной организации не только в малоазийских и гальских Церквах, но и во всех Церквах тогдашнего христианского мира, и не только для своего времени, но и для всего предшествовавшего периода, до самых апостолов; а в этом свидетельстве, по современному нам научному положению вопроса, самым существенным является то, что вселенская Церковь и в конце II в. осталась принципиально апостольской Церковью, сохранила в неповрежденности апостольское Предание, была носительницей апостольского учения и изъясняла его с апостольским авторитетом»i, – утверждает Николай Сагарда.

Отвечая на вопрос, «в какой мере авторитет отцов должен быть признан обязательным для христиан», Сагарда писал: «Отцов Церкви можно рассматривать или отдельно каждого или всех вместе; в том и другом случае необходимо принимать во внимание частнейшие, но весьма важные соображения. Иногда мы видим, что отдельный отец Церкви на вопросы, поставленные его любознательным и проницательным умом, дает робкие, мало уверенные ответы. Таких решений, конечно, нельзя приравнивать к ясным и твердым суждениям, которые вытекают из всего учения этого же отца. Но и в последнем случае, когда язык отца представляет ни неуверенности, ни возможных при ней вариаций, необходимо исследовать вопрос, на который простирается его утверждение, мотивы, на которых это утверждение основывается. Если отец высказывает то, чему он учит, как слово Спасителя, как Откровенное учение, дошедшее до него путем непрерывного предания; если он говорит: «мы веруем», «исповедуем, «мы научены», «апостолы предали», «Церковь соблюдает»; если, наконец, мы не имеем никаких основательных данных сомневаться в правдивости этого утверждения, то мы должны смотреть на него как на свидетеля, и его свидетельство, даже рассматриваемое отдельно, имеет высокое значение; сила этого свидетельства тем больше, – отмечает Сагарда, – чем ближе этот отец стоит к источнику апостольского Предания, чем определеннее он указывает и защищает в каком-нибудь положении учение Христа и апостолов или общий голос всех верующих или всех Церквей, иногда в противоположность к новшествам еретиков, следовательно, на основании специального исследования вопроса. Если же оказывается, что отец формулирует свое собственное мнение, – продолжает Николай Сагарда, – излагает, как он сам понимает тот или иной догмат, словом, раскрывает свое личное богословие, тогда воззрения этого отца имеют силу постольку, поскольку убедительна его аргументация. Он – апологет, богослов, мыслитель, но не свидетель. В этом отношении бóльшим авторитетом, бесспорно, обладают те отцы, – замечает Сагарда, – которые в свое время выделялись из ряда других святостью и образованностью, были знакомы или переписывались со многими православными епископами, путешествовали по разным странам христианского мира, собирали сведения об учении и практике в разных Церквах и, следовательно, могли знать то учение, которое неизменно соблюдалось в Церкви вселенской как истинное апостольское Предание; наконец, были вождями при защите православного учения против появившихся еретиков, почему и пользовались у современников уважением и славой»ii, – заключает свою мысль Сагарда.

Именно в качестве свидетеля выступает по Отношению к Апокалипсису св. Ириней Лионский, которого называют «устами Поликарпа»iii – ученика Апостола Иоанна Богослова. Как раз здесь «непрерывное предание» воцерковляет Откровение, потому что «…об Апокалипсисе… главное русло церковного предания: Апостол Иоанн – Поликарп – Ириней»iv.

«Хилиастическая» тема Апокалипсиса затрагивалась св. Иринеем Лионским также с позиций свидетеля: «на основании специального исследования» он выражает учение Церкви по этому вопросу.

Святой Ириней Лионский прямо говорит, что отрицание святоотеческого учения о «тысяче лет» является следствием следования «еретическим мнениям»: «…Некоторые из почитаемых за правоверующих преступают установленный порядок возвышения праведных и не ведают способов приготовления к нетлению, содержа еретические мнения…»v И немного далее повторяет: «Поелику, мысли некоторых увлекаются еретическими речами, и они не ведают распоряжений Божиих и таинства воскресения праведных и Царства, которое есть начало нетления и чрез которое достойные постепенно привыкают вмещать Бога; то необходимо сказать, что праведные должны сперва, воскресши для лицезрения Бога, в обновленном создании получить обещанное наследие, которое Бог обещал отцам, и царствовать в нем, а потом настанет суд»vi. Аллегористы, как правило, стараются не замечать этого сурового предостережения лионского епископа, приводя вместо него к месту и не к месту более мягкое св. Иустина Мученика.

Следование, во что бы то ни стало, утвердившимся мнениям богословской школы привело к тому, что средневековые католические переписчики отвергли пять последних глав пятой книги «Обличения и опровержения лжеименного знания» св. Иринея Лионского, потому что в них содержалось «специальное исследование вопроса» о «тысяче лет»vii, и отвергающие это учение святых отцов обличались в том, что «увлекаются еретическими речами».

Современные православные богословы, из числа противников этого учения, и не скрывают то, что в вопросе «тысячелетнего Царства» они не опираются на Священное Предание Церкви. Вот что пишет один из них – священник Николай Ким: «С первых веков святые отцы успешно опровергали хилиастически примитивные взгляды, а некоторые сомнительные высказывания ранних авторитетных христианских писателей следует отнести к перегибам в их борьбе с гностицизмом, нежели к собственным хилиастическим убеждениям, как например, в случае со св. Иринеем Лионским. Здесь надо отметить только одну общую и важную в дальнейшем тенденцию – ученые и богословы с личным высоким интеллектуальным и образовательным уровнем, как, правило решительно боролись с распространением хилиастических взглядов. „Там, где греческая философия проникала в Церковь, относились, в большинстве, отрицательно и враждебно к ожиданию земного царства. Так, для востока знамениты Климент Александрийский и, особенно, Ориген преодолением хилиастических надежд“viii.

Итак, на востоке, общими усилиями христианских мыслителей, – утверждает наш автор, – хилиазм с самого начала своего существования встретил жесткий отпор и никогда не занимал в церковном сознании главенствующего положения»ix. Удивляет голословное утверждение о «жестком отпоре» со стороны «христианских мыслителей». Хотелось бы узнать, какие святые отцы или хотя бы просто «христианские мыслители» «с первых веков… успешно опровергали хилиастически примитивные взгляды»? Первое «опровержение» прозвучало в начале III века (возможно, в конце II-го…) из уст «римского пресвитера» (?) Кая, который не относится к святым отцам Церкви. Во времена святых Иустина Мученика и Иринея Лионского никто из святых отцов не возвысил открыто свой голос против учения о христианском «хилиазме», которое они возвещали. «Некоторые из почитаемых за правоверующих», о которых сообщает св. Ириней Лионский, тоже промолчали. Так кто же эти «успешно опровергающие»?

Зачем, к чему давать ответ за св. Иринея Лионского о его собственных убеждениях? Он их высказал, письменно засвидетельствовав. Более того, обличил тех, кто не принимает учение Церкви о не аллегорическом, а реальном «первом воскресении», в «увлечении еретическими речами». При этом епископ Лионский ссылается на апостольское Предание, то есть на Священное Предание Церкви. А на чем, позвольте спросить, выстроены богословские утверждения по поводу святоотеческого учения о «тысяче лет» аллегористов?

Кстати, об Оригене, раз уж священник Николай Ким упомянул его. Вот что писал о нем православный историк Яков Иванович Алфионов в историческом очерке «Хилиазм первых трех веков христианства»: «По своим философским убеждениям Ориген, как известно, был одним из усердных приверженцев и ревностных почитателей Платона. Самое высшее счастье и блаженство человека он видел в совершенном отрешении души от оков чувственности и в возможно большем приближении к Божеству. Человек, по его мнению, должен желать и ожидать, прежде всего, возможно скорейшаго и совершеннейшаго отрешения от уз тела, а не утешать себя надеждами, что душа, освободившись некогда от телесных оков, снова возвратится в них… Вторичное возвращение души на землю и ее поселение на ней, по взгляду Оригена, должно быть для нее самым тяжким бременем и даже осквернением»x.

Мы видим, что аллегористы сами о себе свидетельствуют: они опираются на «личный высокий интеллектуальный и образовательный уровень», на авторитет Оригена и греческой философии, но не на Священное Предание Церкви. Что и говорить: творчество древнегреческих философов входит в «духовную сокровищницу человечества». Однако, при чем здесь христианство? Разве не Священное Предание Церкви задает ориентиры богословию?

Совершенно очевидно стремление Оригена связать святоотеческий «хилиазм» с хилиазмом еретическим, дабы легче опровергнуть его: «Почему Ориген пишет о крайностях? Возможно, что здесь (во 2-й книге «О началах» – В. М.) он полемизирует именно с теми, кто придерживался крайних взглядов. Однако, если вспомнить, что идея земного „тысячелетнего царства“ была для Оригена абсолютно неприемлема, то можно предположить и иное: ему были известны и другие взгляды на „тысячелетие“, но он выбрал наиболее радикальные, чтобы опровергнуть эту идею в принципе. Это необходимо иметь ввиду и по другой причине: все исторические сведения о милленаризме в Египте середины III в. мы получаем от двух верных последователей Оригена, свт. Дионисия Александрийского и Евсевия Кессарийского, для которых представления о земном царстве Христа в конце времен были вздором»xi. Анализируя те данные о диспуте с последователями епископа Непота, что приводит Евсевий, современный исследователь Войтенко приходит к выводу, что «богословский спор завершился каким-то консенсусом, и свт. Дионисий согласился с некоторыми мнениями оппонентов – правда, нам трудно судить о масштабах уступок»xii. Пожалуй, это предположение верное: нет оснований для того, чтобы приписывать свт. Дионисию любовное пристрастие к греческой философии, которое характерно для Оригена.

В связи со сказанным, не удивительно, что «нищие духом», равнодушные к «духовной сокровищнице человечества», но опирающиеся на Священное Предание Церкви, более восприимчивы к святоотеческому учению о «тысяче лет». Греческая же философия, «проникая в Церковь», насаждала «отрицательное и враждебное отношение» к учению Церкви о «первом воскресении».

Заместитель Патриаршего Местоблюстителя митр. Сергий (Старогородский) в Указе Московской Патриархии о софиологии, обличая С. Булгакова в игнорировании Предания Церкви, говорит: «…Как истый интеллигент, он смотрит на церковное предание несколько свысока, как на ступень, уже пройденную и оставшуюся позади»xiii. Это, конечно, беда не только С. Булгакова, но и многих христианских богословов, в том числе современных: «истый интеллигент» зачастую стесняется «ненаучностью» церковного предания. Вот как раскрывает этот момент в комментарии к Указу Владимир Лосский: «…Булгаков горячо отвергает упрек м. Сергия в нецерковности мысли и, прежде всего, в том, что „как истый интеллигент, он смотрит на церковное предание несколько свысока, как на ступень уже пройденную и оставшуюся позади“. О. С. Булгаков указывает, – продолжает Владимир Лосский, – что, наоборот, как раз священное предание он считает самым важным догматическим основанием Православия. Но в дальнейшем тут же обнаруживается, что именно он разумеет под преданием Церкви. „Нет ни одного исследования, – говорит он, – по которому я не привлекал бы к рассмотрению всего содержания церковного предания, насколько оно было мне доступно, в разных его образах: святоотеческого, литургического, иконографического и т. д., я это делал не только по долгу научной совести, но прежде всего из чувства послушания Церкви, ища подлинного предания, стремясь расслышать его настоящий голос. Разумеется, при этом неизбежна и необходима известная критическая работа отбора и различения“ (с. 27).

Вот что понимает о. С. Булгаков, – пишет Лосский, – под преданием Церкви: не таинственный ток ведения тайны, неиссякающий в Церкви и сообщаемый Духом Святым Ее членам, а просто „памятники церковной культуры“, если можно так выразиться, мертвый сам по себе материал, т.е. не Предание, а то, что в той или иной мере создавалось Преданием, не самую реку, а те пески, хотя бы и золотые, которые она отлагает в своем течении. Если так понимать предание Церкви, – замечает Владимир Лосский, – и все же считать при этом, что именно предание есть важнейшее догматическое основание Православия, то во что же превратится Православие? – в объект археологического исследования. Достоверность или недостоверность так понимаемого „предания“ будет устанавливаться научной критикой, чтобы затем на этой почве православные богословы могли строить те или иные теологумены. Именно это отрицание живого Предания, – подчеркивает Лосский, – как постоянного внутреннего самосвидетельства Истины, неумолкающего учительного голоса в Церкви, м. Сергий и имеет в виду, когда говорит, что для о. C.Булгакова предание Церкви пройденный этап, оставшийся позади, что для него богословская мысль омертвела еще в Византии и что протестантское кенотическое богословие (независимо от оценки его утверждений) воспринимается им как „возрождение“ этой мысли. К этому мертвенному восприятию предания Церкви и относятся слова: „как истый интеллигент“, конечно, не заключающие никакого порицательного смысла по отношению к образованности и культуре, поскольку они не становятся препятствием к отрешенному постижению Истины в живом токе Предания Церкви.

Это же отношение к Преданию и к Самой Церкви, – продолжает В. Лосский, – характерное для всякого „истого интеллигента“, неожиданно прорывается у о. С. Булгакова в следующем замечании: „Неужели мне нужно объяснять ученому богослову, что греческая философия была теми дрожжами, на которых вскисало все (курсив о. Б.) святоотеческое богословие: Ориген и отцы каппадокийские, Леонтий Византийский и св. Иоанн Дамаскин, Тертуллиан и блаж. Августин? Для какой же цели преподавалась в д. Академиях древняя философия?“ (с.28). Древняя философия преподавалась в Духовных Академиях для развития и культуры ума, – отвечает Лосский, – а отнюдь не ради постижения через ее посредство истин Откровения. Для той же цели и Отцы в юные годы учились в школах философов. Отсюда делать заключение о зависимости богословия от философии, тем более сравнивать последнюю с Евангельскими „дрожжами в трех мерах муки“, значит заменять Предание Церкви „преданием человеческим, стихиями мира“ (Кол.2:8xiv.

И вообще, что это за феномен такой – древнегреческая философия? Думается, не будет преувеличением утверждение, что греческая философия, в особенности философия Платона, – это не что иное, как «языческое богословие»: конечно, отсюда нельзя делать вывод о недопустимости использования каких-то чисто технических наработок «богословского аппарата» «языческого богословия».

Перегибом является не учение св. Иринея о «первом воскресении»: какой может быть перегиб в «главном русле церковного Предания»? Явным перегибом является отрицание его, ибо оно (отрицание) находит опору в древнегреческой философии, в «личном высоком интелектуальном уровне», а не в Предании Церкви. Это отрицание еще можно понять, когда оно, как в случае с ревностью св. Дионисия Александрийского или мнением Блаженного Августина, преследует цель икономии. В противном случае – это, по слову Иринея Лионского, явное «увлечение еретическими речами».

Как представляется, нет ни малейших оснований для сомнений в том, что св. Ириней является верным церковным свидетелем святоотеческого учения о «тысяче лет».

Кое-кто в качестве аргумента против такого утверждения приводит то место из творения св. Иринея, где он высказывает частное богословское мнение о том, что Иисусу Христу было около пятидесяти лет ко времени распятияxv. Вот, мол, святой Ириней и на Апостолов ссылается при этом… Но это предание касается, если можно так выразиться, «исторических фактов», а не учения веры. Это с одной стороны. С другой стороны, ничего удивительного в самом этом предании нет, поскольку, вне всякого сомнения, св. Ириней прав: «Он прошел чрез все возрасты, сделался младенцем для младенцев, и освятил их; сделался малым для малых, и освятил имеющих такой возраст, вместе с тем подав им пример благочестия, правоты и послушания; сделался юношею для юношей, являясь для них образцом и освящая их для Господа. Он был также старцем для старцев, дабы по всему явиться совершенным учителем, не только по изъяснению истины, но и по возрасту…»xvi. И чуть далее св. Ириней объясняет важность этого с точки зрения психологии: «…Как бы Он учил, если не имел учительскаго возраста?»xvii

Вывод отсюда может быть следующий. Действительно, Апостолы сообщили пресвитерам, от которых это услышал св. Ириней, что Христу на вид было больше сорока, то есть Он выглядел старше своих лет. А так как Апостол Лука сообщает, что «Иисус, начиная [Свое служение], был лет тридцати» (Лук. 3, 23), то отсюда св. Ириней высказал частное мнение: раз Человеческой природе Христа на вид было далеко за сорок лет к моменту распятия, стало быть, продолжительность Его общественного служения была значительно больше. К такому выводу, несомненно, подталкивал и невероятный для человеческого ума объем дел, совершенных Христом за три с половиною года: «Многое и другое сотворил Иисус; но, если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг» (Иоан. 21, 25).

В том, что Христос выглядел значительно старше своих лет, ничего удивительного нет, так как о своем возрасте Христос так сказал иудеям: «истинно, истинно говорю вам: прежде нежели был Авраам, Я есмь» (Иоан. 8:58). То есть Он имел на это право: выглядеть «совершенным учителем» и внешне.

История с этим частным мнением показывает, как почтительно относился св. Ириней к апостольскому Преданию, что, на наш взгляд, лишь подчеркивает его достоинство как неподкупного свидетеля Священного Предания, в том числе и относящегося к Апокалипсису.

Автор статьи «Ириней епископ Лионский» в Православной Энциклопедииxviii, в продолжение политики борьбы с Преданием по вопросу святоотеческого «хилиазма», приводит следующее рассуждение исследователей об отношении к Преданию св. Иринея: «В учении И. выделяют Предания двоякого рода: те Предания, к-рые И. почитает несомненной истиной Церкви, он называет Преданиями апостольскими и церковными (т. е. к-рые через преемство пресвитеров хранятся в Церкви). Др. группу составляют Предания, к-рые имеют признак апостольства, но к-рые И., по-видимому, не считает общецерковными.

К 1-й группе относится правило истины (regula veritatis), к-рое исповедуется при крещении… Библейскую основу его И. видит в Евангелии от Иоанна, прежде всего в прологе. <…>

<…>

В др. группу Преданий. – продолжает автор статьи в Православной Энциклопедии, – включаются те, к-рые, хотя и сообщаются как предания пресвитеров, возводятся к апостолам, но не считаются церковными, т. е. переходящими через преемство епископов и повсюду согласными себе. К ним относится, напр., утверждение, что время земного служения Христа продолжалось более 10 лет (Ibid. II 22. 5), а также хилиазм, к-рого придерживался И.».

Во-первых удивляют слова «по-видимому, не считает»: в таких случаях принято приводить какие-то доказательства… Во-вторых, исследователь, на которого ссылается автор указанной статьиxix, явно противоречит логике: как можно говорить о том, что св. Ириней не считал церковным Предание о «тысяче лет» и «воскресении первом», если он прямо предупреждает тех, кто не следует этому учению, что они «увлекаются еретическими речами»? Но, по всей видимости, «богословская корпорация» использует в войне против святоотеческого учения о «тысяче лет» лозунг: если логика противоречит аллегорическому пониманию «тысячи лет», то тем хуже для логики…

iСагарда Н.И. Лекции по патрологии I-IV века. Издательский Совет Русской Православной Церкви. 2004. С. 403-404.

iiСагарда Н.И. Указ. соч. С. 17.

iiiЧетыркин В.В. Апокалипсис св. Апостола Иоанна Богослова. Петроград. 1916. С. 11.

ivТам же. С. 15.

vСочинения святаго Иринея, епископа Лионского. Издание второе, книгопродавца И.Л. Тузова. Гостинный двор. 1900. // Репр. Ириней Лионский, святитель. Творения. Издательство «Паломник»-«Благовест». 1996. С. 512-513.

viТам же. С. 514-515.

viiТам же. С. 514-515.

viiiСсылка автора цитаты на источник: Wilcke H.-A. Das Problem eines messianischen Zwischenreiches bei Paulus. Stuttgart, 1967. S. 13.

ixНиколай (Ким), священник. Тысячелетнее Царство: Экзегеза и история толкования XX главы Апокалипсиса. СПб.: Алетейя, 2003. С. 291.

xАлфионов Я.И. Хилиазм первых трех веков христианства. Православный собеседник. Издание Казанской Духовной Академии. 1875. Часть вторая. С. 245.

xiВойтенко А. А. Идеи милленаризма в Египте I-IV вв. // Диалог со временем. Вып. 33 (Ч. 1). М., 2010. С. 99.

xiiТам же. С. 104.

xiiiУказ Московской Патриархии Преосвященному Митрополиту Литовскому и Виленскому Елевферию, в: Лосский В. Боговидение. М.: АСТ, 2003. С. 95.

xivЛосский В. Боговидение. М.: АСТ, 2003. С. 24-27.

xvСочинения святаго Иринея, епископа Лионского. Издание второе, книгопродавца И.Л. Тузова. Гостинный двор. 1900. // Репр. Ириней Лионский, святитель. Творения. Издательство «Паломник»-«Благовест». 1996. С. 171-176.

xviТам же. С. 174.

xviiТам же. С. 175.

xviiiКоролев А. А. Ириней еп. Лионский (Лугдунский) [Элетронный ресурс] // Православная Энциклопедия [Сайт]. URL: http://www.pravenc.ru/text/673989.html (дата обращения: 17.09.2015).

xixПономарев П. П. Святые отцы и писатели Церкви о Священном Предании // Викентий Лиринский, прп. О Священном Предании Церкви. СПб., 2000. С. 155-177.

No votes yet.
Please wait...